wizzard

Что-то я на чэгэка тосковать начинаю, как кот в марте (даже, я бы уточнила, на мартовской распродаже кресел-качалок). Какой вздор.

***

Перед лигой-а, пока заливали с группой в скверике, рассказали милое.
Так, человек А знает меня; человек Бэ меня не знает, а контактировать ему со мной предстоит. Человек Бэ спрашивает у человека А:
— А что за Надя, как она вообще?
Человек А и отвечает:
— Человек она хороший. Ты, главное, её не трогай, и она тебя не тронет.

И вот здесь я эээ — а, что жеманиться — охуела знатно.

Вообще я раньше грешила желанием знать, каково впечатление людей обо мне. Всё пыталась тонко (хаха!) выспросить это, но толку-то. Всё, что узнавала, либо знала и до этого, либо вызывало сомнение, либо не вызывало интереса. Ну, это как когда говорят «меня никто не люби-и-ит», хотя на самом деле в виду имеют «меня не любит вот э-э-этот вот, а мне на-а-а-адо».
Так я и ничего не узнавала от тех, от кого на-а-адо. В результате надоело, кинула.

А теперь вот сижу. Втыкаю. Глубокомысленно так, бррр. Многия знания — многия соответсвенно. Подавляю желание бросаться на людей с безумными глазами, хватать за грудки и, заглядывая в ноздри, выспрашивать в страхе и недоумении: «Чё, правда? Правда я такая вот? А? А?!»

Мвахаха.

— Иди батьку смотри.
— А что, он в маске?

Потом в аську пришёл Лёша и сказал задумчиво:
— Посмотрел телевизор. У нас будут командные маски?
Представила себе синие, с круговым славянским алфавитом. Ответила, будут вместо масок — скафандры. Противорадиационные.

А вообще я не могу ни на чём сосредоточиться, потому что последние полчаса за моей спиной попугай методично трахает качельку.

Я вообще много чего в жизни не люблю. Ещё больше вещей меня бесят. Раздражает — ого-го сколько. Но я это всё умею контролировать, иногда даже — не обращать внимания, совсем иногда — принять доброжелательно и успокоиться. А есть вещи, которые ненавижу. Птица-тройка этакая.
— ожидание\неприкаянность
- одиночество
- неопределённость
Всех трёх нахлебалась досыта, с запасом на лет пять вперёд; так что всё, или даблять, или нетблять, а градиент между — это хорошо и жизненно, конечно, но блять не здесь и не сейчас.

И да. Тосты правильные. Маша спасибо, Саша спасибо. Только что вот теперь делать с тортом — не знаю.

Пиу-пиу-пиу. Ничего осмысленного, это как дыхание, — признак жизни, и ладно.
Часами клянусь, напишу сюда осмысленный пост вскорости.

Энивей, я тут заметила, что у меня двадцать девять записей в журнале и двадцать девять человек френдленты, и мне до этой симметричной гармонии не было никакого дела, пока я её не увидела, собственно. И всё теперь, натуре неймётся, равновесие сил нарушить нужно, юный падаван, а это можно сделать либо кого-то зафрендив — чего я сделать не могу, потому что меня бесят слова «добавить в друзья», где это вообще видано, чтобы в друзья добавляли, да я вообще, когда ещё ко мне в первом классе подходили со словами «давай дружить», разворачивалась и убегала прятаться в ржавую ракету; либо чего-нибудь написав — что я могу сделать, в принципе, хотя это меня бесит ещё больше. Потому что я способна к написанию в трёх векторах: бесстыжее записывание смешного за смешными, вымученное выдавливание из себя забавного — не в угоду сути, в угоду форме, а также душевный эксгибиционизм в столь невнятной формулировке, что сама не могу разобрать, который из многочисленных комплексов выполз из меня через уши и разлёгся загорать в электрическом свете.
Энивей, это сродни паясничанью перед общественным зеркалом, когда вроде только ты и твоё отражение, но всегда есть шанс, что мимо будет идти кто-нибудь и плюнет, и вот тут начинается самое интересное — в отражение он попадёт или в твоё вполне физическое лицо. Впрочем, это не важно, не так уж и важно.
Я что хочу сказать, что вечно всё упирается в принцип «когда хорошему человеку плохо»: будь то суровая доминанта блюза и трип-хопа (нет, Massive Attack — Teardrop это ещё не весь трип-хоп) или выгорающие на подоконнике бумажные журавлики с креном на одно крыло.
И вот катаюсь я каждый день в клаустрофобии лифта, и каждый день читаю на дверях лифта надпись «Две симпатичные девчонки познакомятся», и снизу телефон — старательно затёр, и рядом приписано «Дуры». И что-то вот так мне жалко этих девочек, и того мальчика, нарвавшегося на дур-девочек. Себя вот тоже жалко, неукоснительно жалко — ещё бы, докатиться до чтения надписей в лифтах, да и вообще, куча лет, а до сих пор не могу понять, какого цвета у меня глаза, не получается и всё тут. Да что глаза, ладно глаза, людей я тоже не понимаю, мир не понимаю, и это придаёт мне сходство с злобным младенцем, который ещё нихрена не соображает, но уже орёт на всех и гневно требует внимания. А ещё мне всё время приходится выбирать: быть ли тем человеком, каким я хочу и каким нужно быть, или быть с теми человеками, с какими я хочу и с какими нужно быть.
Уф.

Впрочем, иногда можно для разнообразия отвлечься от прогрызания себя изнутри.
И поговорить с самим собой на более приличные темы. А потом расхрабрится и — гулять так гулять — поговорить с другими людьми на более приличные темы. Правда, я чаще всего как людей вижу, так приличные темы забываю. Приходиться в файлик записывать, за собой и за другими хорошими.
Да, я записываю приличные темы в файлик, горе мне, горе. Зато какая метафизическая прелесть получается, если потом этот файлик окинуть невооружённым трезвым взглядом.
Ну вот, например, внутренности подобного файлика:


1. дохлый гамлет в шиньоне

2. что такое благонравная девица?

3. степень ахуя, в которой бы находился Декарт, если бы ему довелось пообщаться с A.L.I.C.E.

4. два последних тысячелетия как двадцать лет жизни современного человека — век за год
=> рождение, средневековье — долгая и муторная школа, возрождение — юность и восторженность,
просвещение — продолжение образования (университет), романтизм XIX века, век двадцатый

5. был ли марксистом Карл Маркс?
был ли христианином Иисус Христос?

6. где у пиздеца противоречие? в смысле, в чём же всё-таки ваще идея лексса, и откуда у этой идеи противоречие растёт

7. парадокс конечного познания

8. ХХ век: исчезновение деления на физиков и лириков в идеях постмодернизма

9. почему в средневековье пытки?

10. брэдбери 451 невежество и тд

11. 1) почему броня штурмовиков не защищает их от собственных же бластеров?
2) почему Лея держит бластер, как городская пятиклассница дымарь, но при этом метко стреляет?
3) как Люк умудрился не выронить меч, когда в пятом эпизоде его выдувало из окна (причём, когда его выдуло, меча в руках точно не было)?

Мва-ха-ха, в общем.

Интересное дело — первый раз в жизни захотелось со всей дури врезать в лицо. Чтобы справиться с искушением, пришлось сбежать и понаворачивать круги по окрестности, пока не возобладал гуманизм.
Хороший был выезд, да.

Забыла йогурт да творог в холодильнике у невопроса. Теперь в доме нечего жрать, кроме килограмма сахара. Потому что как сахар — так его не забыла.
Это к вопросу о приоритетах.

— Ай-яй-яй, только не бросай меня в терновый куст! — отчаянно заверещал Братец Кролик.
— Не буду, — согласился Братец Лис.
— Что ты не будешь? — подозрительно спросил Братец Кролик.
— В куст тебя не буду бросать.
— Эй! — вознегодовал Братец Кролик. — Как это не будешь? Тебе положено! Таковы законы жанра. Я добрый и хитрый, ты злой и лопух. Так заведено.
— Знаю, — вздохнул Братец Лис, — но надоело. Скучно, понимаешь? Другие новые формы ищут, экспериментируют. Красная Шапочка запускает под своим именем линию барсеток из волчьей шкуры, Кай вежливо дает Герде от ворот поворот и из льдин складывает финансовую пирамиду. А мы всё терновый куст мусолим.
— Да, однообразно, — Братец Кролик задумчиво почесал за ухом. — Ну хорошо. Давай тогда... О! Я крикну: «Не бросай меня в неопалимую купину!» А? А?
— А это не слишком провокационно? — опасливо спросил Братец Лис.
— Ничего, — отмахнулся Братец Кролик. — Давай, соглашайся. А то у меня другая идея есть, но она тебе не понравится.
— Это какая?
— Ну, представь себе эту картину. Я — интеллигентный весь такой, в жилете, с часами на цепочке...
— Так, так, — одобрительно закивал Братец Лис. — А я тогда какой?
— А ты, извини, вообще — девочка.
Братец Лис недовольно нахмурился:
— Какая ещё девочка?
— Такая. С пирожками. И подозрительными бутылочками.
— Нет, девочкой не хочу. Купина так купина.
Братец Лис деловито встал в исходную позицию и профессионально взял Братца Кролика за уши:
— Только на будущее давай договоримся. Никаких скрижалей.
— Почему? — недоумённо спросил Братец Кролик, раскачиваясь маятником на ушах.
— Нельзя мне тяжести. Грыжа, — пояснил Братец Лис и добавил: — Ну, ори. Иду на замах и раскрут. Раз, два-а-а...
— Только не бросай меня в неопалимую купину-у-у-у-у-у-у!..

«Красиво летит», — подумал Братец Лис, наблюдая за тем, как Братец Кролик пикирует в растительность.
А что подумал Кролик, никто так никогда и не узнал, потому что он был очень воспитанным.

В окне напротив ёлочка всё наяривает зелёными огоньками эпилептический концерт для невроза с оркестром.
Новый год, чё. Мандарины, ощетинившиеся трёхпалыми гвоздичиными семенами. Инквизиторские костры оливье, ещё не горящие, но вот сервелат принесу — запылают как миленькие, задымятся, провозглашая чревоугодие и праздношатание. А что. Правильно. Пра-а-а-аздник, вестимо.
И всё равно ощущение, что меня в который жестоко наебали.

«Приду домой, сяду в кресло и начинаю себя жалеть».

***

в последнее время чэгэка неуклонно вызывает во мне желание нараспев повторять «ой какой я долбоёб». И периодически что есть мочи бить себя ушами по щекам.

Да. Тотальная Надежда — это звучит. Равно как и «Я тебя щас ка-а-ак настигну».

Полконя мне, полконя, четверть царства за полконя!

Для психического здоровья человеку в день необходимы четыре объятия.
Четыре тёплых объятья. Минимум. Минимум!
Запомни это, чува-а-ак.

Соломинка ломает верблюду спину, а чашу переполняет последняя капля. Я ещё не уже, но. Выпускаю пар на чэгэке, неконтролируемо матерясь, порождая как витиеватые «валерий, вы гнида» и «а не похуй ли?», так и некуртуазные «дрезина с хуями». Только стыдно потом, да и не помогает уже. Ещё чуть-чуть, ещё одна поездка в общественном транспорте, ещё одна псевдоизящная ремарка с претензией, ещё одно неосторожное всякое, и погружусь не в великорусскую тоску без конца и края, как я делаю обычно под календарный излом, а в нервную такую прострацию, с вышибанием дверей и социопатичным скринсейвером на лице.
Буду колесить по обществу, метать вещи и молнии и приставать к людям с вопросом: «вы любите меня как человека или как робота?»

А вот если я в ресторане, шеголяя своим постсоветским английским, накажу по-орочьи и быстро: «Quick! Lime!», что мне принесут? Помимо разговорника, ха.

Катя ездила в отделение рассказывать, что она знает о пакетах с соком. Ну, вы понимаете.
Радостно делится впечатлениями:
— Там так приятно отпечатки пальцев снимают. Ва-а-аликом так, ва-а-аликом... А до этого спрашивали разное: «Как вы были в тот день одеты?»
— А ты им в ответ: «Вам до какого слоя нужно знать?» — подхватывает Дима.
Следующих двух минут не существует.

С тех пор как посмотрела хауса, дублированного бэтэ, чувство прекрасного сучит ножками,
плачет кровью и требует дефибриллятор. Приходится вызывать к жизни замшелые воспоминания о красоте и гармонии. Например, про то, как я первый раз на самолётике каталась.

Вообще брутальные мужики типа меня (хаха три раза) летать — даром что в первый раз —не боятся. Тем более если при этом прижаты к асфальту благословенной гравитацией.
В воздухе же начинаешь слегка нервничать. Сидишь себе, зачарованно наблюдаешь за тем, как истово дребезжит правое крыло и думаешь, что, быть может, ещё не поздно доковылять до кабины пилота и, вежливо постучав, выбить дверь с интеллигентным криком: «Простите, но мне кажется, что мы крыло теряем!». А в памяти ещё и невнятное всякое всплывает: « — Я этим самолётом не полечу. Её подруга считает, что у нас что-то не то с фюзеляжем. — Но у нас вообще нет фюзеляжа! — Вот! У вас даже фюзеляжа нет! Всё, я на землю!»
Ааа, паника, ааа.
Но это в воздухе.

А на земле, ещё за два часа до паники всё очень мило и по-земному обыденно. Три часа ночи, зевающий таксист и неуютный туман под фонарями, невесть откуда взявшиеся лужи на крыльях терминала и неожиданно маленькие самолёты, спящие на асфальтовых простынях невинным сном груды металла. В залах ожидания гнездятся на диванчиках люди, прижимая к груди самое дорогое: восемь чемоданов, корзину, картонку и маленькую собачонку. И упаковку памперсов ещё. В очереди на таможенный досмотр балансирует на белых шпильках нежная блондинка. У неё три чемодана — каждый размером с «Оку», необъятная мать и нервная сестра. Есть ещё муж, но он настолько индифферентен, что идёт как багаж. Молодая пара проносит через металлоискатель клетку с весьма озадаченным котом, а мне вот интересно, нужно ли его декларировать или он приравнивается к детям до двух лет. На ничьей земле, под опекой дьюти-фри царит нервное безделье. Пассажиры бледными тенями шатаются между рядами холодно-синих кресел. Делом заняты только дети — канючат и провозглашают эгоцентризм. Уа. Уа-а. Уа-а-а-а! Уа-а-а! Я обкакался! Уа-а-а! Я хочу маши-и-инку! Я требую внимания-а-а! Уа-а!
Нормальный такой табор, в общем.

Между тем вылет задерживается на полчаса, а делать абсолютно нечего. Во всех дьюти-фри побывала, все пробники понюхала, каждую бутыль со статусным алкоголем закапала алчными слюнями, каждого пассажира обсмотрела, обсудила и навесила ярлык, гордясь проницательностью. От нечего делать придумываю лингвистических гомункулов типа «минутная стрелка уныло влачило по кругу своё существование».
Ну а потом, в чешуе, как жар горя, две суровые женщины таки начали кровожадно рвать пополам билеты и сгонять оживлённо блеющих пассажиров в автобусик. Автобусик цокает в самый заброшенный угол аэропорта к самому маленькому и неказистому самолётику. Как по мне, у бумажного и то аэродинамика лучше. Ну, хуле уже. Сиди, в окошко смотри за тем, как техник из двухметрового провода носки с пяткой вяжет, да помалкивай. Жди, когда взлетим, жди, когда начнёт угрожающе дрожать крыло (ааа, паника, ааа!), жди, когда накроет красота.
Ага. Красота. Красота того огорчительного рода, что не укладывается в трёхсекундное настоящее.

...Бывает, смотришь по дискавери лувр какой-нибудь и воркуешь: «Ах, прелесть-то кака-а-ая, ах, мне бы туда, уж я бы там эстетически обогатилась, уж я бы там ого-го». А потом приезжаешь туда, стоишь перед джокондой. Стоишь. Ну джоконда. И хуле? Постоял. Посмотрел. Дальше пошёл. А через два дня просыпаешься с криком: «Бля! Я же монализу видела! Я же перед ней стояла! Я же до неё доплюнуть могла!» Обидно.
В общем, вид из иллюминатора — та же монализа. Через два дня просыпаешься с криком: «Бля! Я же летела на высоте восьми тысяч метров!». И медленно приходит осознание того, что ты в алюминиевой банке два часа висела в воздухе, и ногам было холодно, потому что за окном на многие лиги ваще ничего не было, кроме эфемерных облаков и сорокаградусного мороза. То есть, ваще ничего. Одни иллюзии. И единственное материальное — это неотвязное блять-блять-блять-я-летаю-я-в-раю-блять в черепной коробке.

Да, насчёт рая. Мы там потом на посадку заходили. Над морем. Над побережьем. Над бессовестно прекрасным побережьем. С тёмным морем в белых барашках. С армейскими рядами пляжных зонтиков. С горами в муравьиных ручейках машин. В общем, заходили на посадку. Я уже в капюшон плачу от передозировки невероятности. А где-то в хвосте самолёта девочка громко пищит, прижавшись к стеклу: «Ма-а-ама, это рай?»
Девочка, конечно, пафосное хуйло, но да, это был рай.

Как-то так.

На самом деле счастье — это ведь непозволительно хрупкая штука. До безобразия мимолётная.
Сосед сказал, у меня день рождения через неделю, а я и не помню этого. Вот действительно, забыла.
Я бы на день рождения подарила себе кота. Чтобы сука хитрый, чёрный с белой манишкой, глаза охуевшие зелёные такие. Вальяжный и ленивый, мол, срал я на вас, плебеи. Чтобы обои драл и мебель, и гадил где попало. А ночью чтобы приходил спать бок о бок.
Назову Шрёдингером. Сокращённо Шрёдером, верно.
Но это так, мечты, одно облако.
Подарю себе попугайчика волнистого хотя бы. Тоже тот ещё гадёныш. Пусть пищит, склонив голову набок, да провода в люстре грызёт. Назову Радиоэлектроником.
А день рождения что, только числовой набор, и никакой мистики.

Мне очень стыдно, но иногда я веду культурную жизнь.
Ранее, в бытность юным незамутнённым созданием, ходила в киятры чуть ли не каждую неделю. Опера, балет, все дела. Ах, прекрасно далёко, когда можно было искренне внимать действу.
Нынче настали суровые времена. Нынче я скорее думаю о том, как бы поизящнее потом постановку в бложке какашками закидать.

Так вот. Сходила я нонеча на балет номер раз и балет номер два.
Балет номер один — это Кармина Бурана.
Всегда считала, что Кармина Бурана — это женщина. Оказалось же, что по сути мюзикл в разделением труда. Песни отдельно, танцы отдельно. То есть пока вся балетная труппа изображает круговую пляску святого Витта, хор скромно жмётся у стены и напевает нечто суровое. Поскольку своё удовольствие от знаменитого вот этого самого я получила в первые пять минут, дальше можно было уже не смотреть. Тем более что на сцене наблюдалось в очередной раз вопиющее торжество маразматического Добра. Самая добренькая и прекрасненькая Возлюбленная была женщиной-тридцать. Ей было тридцать лет, в ней было тридцать килограммов, да и объёмы 30-30-30 делали её похожей на шизофренически улыбающийся фонарный столб. Единственное, что не было в ней тридцать, — это морщины. Им можно смело было дать пятьдесят. Ещё один воитель света, Поэт, обладал чудным лицом аутиста. Танцевальный ансамбль фей носил на голове антенны. А вот на силы Зла смотреть было куда интереснее, тем более что они занимались своими прямыми обязанностями: развратом, моральным разложением и отлучением от пути истинного.
Так или иначе, всё свелось к тому, что женщину с повязкой на глазах и ножницами в руке, страдающую дезориентацией в пространстве, в рабочий цех к мойрам лучше не пускать.

Балет номер два — это Макбет.
Даже не так. Балет номер два — это охуеть. Это победа сюрреализма над рассудком. Никаких вам невнятных лебедей пополам со спящими красавицами. Только мальчики кровавые в глазах. Сначала всё как надо: ведьмы в лоснящихся жабьих костюмах, Макбет с лицом серийного убийцы, жена его — женщина-вамп. А потом, как только Макбет таки использует короля Дункана вместо ножен, начинается самое интересное. Появляются персонажи Капли Крови. Потом персонаж Кровь. И что они творят, ой, что творят. Нагнетали ужас и отчаяние до того профессионально, что хотелось под кресло забиться и вылезти оттуда только после того, как за Макбетом наконец приедет карета скорой психиатрической помощи. Кровища, кровища, по всей сцене кровища, алые паруса развеваются, алые плащи героев душат, короче: прекрасная неизбывная жуть.

В общем, отдохнула на славу. Ходите, дети, на балет.

Давайте так: вы мне — второй и третий сезон хауса, а я вам — почку что-нибудь хорошое не из внутренних органов.
(Вам не видно, но я по эту сторону монитора очень страдаю и жажду продолжения кино. Так что на самом деле это очень эмоциональный пост. И в нём куча неявных восклицательных знаков. И два смайлика. И картинка прикреплена со щенятами, чтобы вызвать сочувствие и желание помочь. Ей-богу, так оно и есть.)

Вообще опасное это дело — прятаться от ветра по кофейням. На третьей за полчаса чашке кофе из грудной клетки начал пробиваться то ли бивень, то ли инопланетный паразит, а мир вокруг стал ярким и очень шумным.
— Должно быть, сверхспособности прорезываются, как у Фрая в серии Three Hundred Big Boys. Только он после ста чашек кофе превысил скорость света, а мне и полутора литров хватило, — подумала я и принялась мысленно рисовать эскиз костюма супергероя: элегантное жёлтое трико с лампасами зелёного цвета и флаг Бразилии вместо плаща. На груди надпись: «Здесь может быть реклама вашего кофе, клятый капиталист!» И звали бы меня Горчица. Или #ffcc33. Так и вижу газетные заголовки: «Человек-паук посрамлён! #ffcc33 предотвратила на два апокалипсиса больше!» В конце концов, когда меня бы утомили эти комиксы, а титул «супергерой» плавно сменился на «супергемморой», я бы поработила мир, установив справедливую жёлтую диктатуру. Хотя жёлтую диктатуру и так скоро китайцы установят, так что вакансия занята уже.
Вообще я бы долго ещё думала о всякой псевдофантастической ерунде, но у моего мозга завод кончился.
Такое вот печальное словоблудие, да.

На последней книжной выставке на стенде Венесуэлы было три пустых стеллажа, шесть портретов Уго Чавеса и ни одной живой души. Зато вокруг израильского стенда было таки не протолкнуться.
На последней выставке Тибо Заяц порвала всех в ДДР.
А ещё на какой-то выставке мне пытались впарить Висту, еле убежала.
А сегодня я на уникальной выставке была: на протяжении двух часов двадцать человек выставлялись идиотами. Отличный был мастер-класс, это да. Всё-таки лучше университеских преподавателей никто не справляется с задачей полезной публичной порки.

Честно скажу, новости о человеческой глупости или некомпетентности всегда вызывали во мне непозволительно мало эмоций. Я берегу зло, на всех не напасёшься, да. «Новости-хуёвости», — спокойно говорила я и шла по своим делам. Другое дело какие-нибудь полёты в космос, тут я и поплакать могу, тут торжество человеческого разума. Но блять сегодня они поставили рекорд; загадочные они, без фамилий и комментариев, сказочные долбоёбы. Я блять про гаишников, про гаишников. Складывается ощущение, что думали они фликерами. Тут, кстати, автоматически всплывает моя любимая больная тема про говноспециалистов, но об этом позже как-нибудь.
Так вот, это охуеть, по-моему. А ещё, а ещё вот такая радостная новость: «если сотрудники гаи виновны в инциденте на трассе микашевичи-минск, они будут наказаны». Если. Если они виноваты, то, конечно, разберёмся. Но вообще, наверное, это водители сами так случайно встали. Ну да. Решили помочь. Да-да, девочка, решительно сжимая в зубах плюшевого мишку, отважно встала грудью на пути хилача. Ай молодец.
И утка, это не утка, да хоть енот в яблоки. Человеческие глупость, некомпетентность и непрофессионализм гордо шагают по весенней травке в любом случае.

Про чэгэка я вообще не хочу говорить.

Когда я была маленькая и миленькая, то всякие мелкие болезни воспринимались как сбалансированный подарок. То есть, вроде болеть нехорошо, но зато и поспать можно, и чё ещё поделать, пока другие в школе делают морфологический разбор квадратного корня из вакуоли. Жалеют опять же.
Вот как-то раз из жалости к моим тридцати восьми запятая семи градусам по цельсию папа мне даже сказку читал. Лежу я, в общем, такая в одеялах, голова зудит, мир перед глазами пятнами, но культурная жила требует литературы. И давлю я слабым голосом на папину жалость:
— Папа кхе-кхе книжку кхе-кхе про голубую стрелу давай читай кхе. Садись у изголовья и читай.
Хотела я ещё попросить, чтобы он мне подушки взбил, потому как во всех мне известных книжках страдающим героям хрупкая дева взбивала подушки. А я чё, не страдающий герой разве? У кого тут температура 38,7? Правда, по зрелому размышлению я решила, что между моим папой и хрупкой девой весомая пропасть в 50 кэгэ, да и пол у них катастрофически разный. Поэтому вместо реплики про подушки я сказала:
— Только не включай свет. Мне свет глаза режет. Кхе. Да.
— Да, — со вздохом согласился папа и в сиянии печальных сумерек рандомно раскрыл книжку. — Слушай, Надя. Поезд мчался по снегу. Так. Игрушки чё-то высовывались из окон. «Голубая стрела» сквозь ночь и метель... Эээ... «Голубая стрела»... Где это я остановился? А, вот. «Голубая стрела» мчалась по снегу хррр. Хррр. Хрррр пшшшш...
«Вроде же по-другому сказка заканчивалась», — подумала я и добавила про себя: «А чё мне терять. Хррр пшшшш...»
С тех пор я сказки не читаю и болею без особого удовольствия.
И вообще, будьте здоровы, чуваки.
А не как я — апчхи! — .(

Должно быть, для поддержания шутки про известного блоггера мне следует обгнобить ещё какую-нибудь забегаловку вроде «Чайвозьми». Но не все понимают шутку и даже сурово порицают: «Нашли известного блоггера...» А я что, я вообще в жжэ раз в полгода пишу.
Поэтому — про майки.
Однажды в достопамятные времена звонит Сава и говорит человеческим голосом: «Надя, нужна оборотная сторона маек. Орёл, так сказать. Решку Заяц уже воплотила». «Так точно, мой капитан!» — сказала я и добавила: «Беру Антона и начинаем творить». «Антон тоже так насчёт Нади думает, так что берите обоих. Обеих. Отбой», — попрощалась Сава.
И вот сидим мы с Соседом, кушаем печеньку и думаем, как жаль, что фраза «Wooo! I'm invisible!» на хребете Антона не прокатит, потому что всё равно этот комикс никто не читает, ну и как хотите. Скушали мы печеньку, прочитали 200 страниц комикса, проржались, а воз и ныне там.
Взялись за дело решительно:
— Давай напишем на спине по фразе, прочно ассоциирующейся с обладателем спины. Булка, например — «не трогай мои прерогативы!»
— Сава — «хоть совой об пень, хоть пнём об сову».
И так далее. А потом мы бы бережно тасовали команду и формировали пары вроде «хоть совой об пень, хоть пнём об сову» — «ну ты, Маша, поэт» или «не трогай мои прерогативы!» — «а мне приятно». Но дело далеко не пошло. Потому что пришлось бы делать дополнительные безымянные майки для легионеров — с надписью «Ять: ферт» для мальчика и «Ять: ижица» для девочки. А это накладно, а мы жадные и бедные, как банановое государство.
И потом, хотелось провокаций! Например, взять шесть слогов или просто буквенных комбинаций, которые в одном порядке давали бы какое-нибудь хорошее слово, а в другом — предсказуемо матерщину. Только в голову ничего, кроме «хуйвам», не приходило, а его как ни верти, ничего приличного не получишь. На том и позабыли.
Решили для разнообразия включить логику. Мы вот кто? Мы умные. Но сразу это не заметно, иначе бы пили бы кофе из кубков, размешивая сахар медалями. Значит, мы много знаем, просто никому ничего не говорим. На горизонте забрезжила концепция. Итак, придумываем массив фраз вида «я знаю <чё-нибудь, чего даже гугл не знает>» и заканчиваем его словами «... но никому не скажу!» И понеслась:
— Я знаю, жив кот Шрёдингера или мёртв.
— Я знаю, где сидит фазан.
— Я знаю, куда Макар телят не гонял.
— Я знаю, как развязать гордиев узел.
— Я знаю девичью фамилию твоей матери.
И всякое такое милое.
С фразами мы очень угадали, кстати. Потому что когда на республике один за другим были вопросы по текстам наших маек и первый мы не взяли, хотелось рыдать. После уже многие подходили и, тыкая в майки, с блеском в глазу интересовались: «А вы взяли вопрос про хлопок одной ладонью? Тут написано, что вы его знаете!» А я сижу очи долу и молчу и головы не поднимаю, потому что у меня, говорят, эмоции на лице написаны. А когда на лице читается «нахуй — это вон туда», такое лицо лучше в приличное общество не высовывать.

А про то, как вместо неприличного слова «сиськи» на наших майках оказалось порядочное «херъ», я потом расскажу.

Дрожащей рукой, задыхаясь от смеха, дала два автографа: «Я вас ненавижу всех» и «И тебя, Супра, я тоже ненавижу».
Известный блоггер, хуле.
Кто не поверил — я не виноват.

Нынче настали такие времена, что туловище моё обретается от силы в четырёх местах этого мира, пролетая мимо остальных локаций с радостным гиканьем. Дом, универ да чэгэка — это, понятное дело, три первых места поклонения. Четвёртое место, наисвятейшее святилище — это, стыдно признаться, бистро «Оршо» (название заведения изменено, потому что за рекламу мне никто не заплатит, а жаль), больше известное среди меня как «Анафема диетам». То есть не то чтобы я соблюдала хоть какую-нибудь диету. Но название звучит, согласитесь.
Да, двадцать пятым кадром: в Америке, где, как иногда кажется, титул звёздно-полосатого гражданина выдаётся только при предъявлении шестого подбородка, есть забегаловка с названием «Да здравствует инфаркт». Или как-то так. Там вам выдают гамбургер в два кило, посыпанный холестерином, и медсестру. Медсестра, скромно потупив сиськи, рассказывает вам о том, сколько гамбургеров вам осталось до следующего инфаркта. А потом вы, воодушевлённые рассказом и сиськами, заказываете ещё одну порцию холестерина. Потому что килограммы — они небось как деньги, лишними не бывают.
Ну это в заграницах.
Вернёмся в родные пенаты. Здесь нет медсестёр. Здесь тупо Кормят.
Здесь я возлагаю на алтарь чревоугодия и кладу на алтарь здоровой пищи, если вы улавливаете разницу.
И не одна я. Вот, давеча.
Стояла я в кассу, сгорбившись под тяжестью порочной жареной нямнямкартошки с нямнямкотлетой. В атмосфере царило то лёгкое блаженство, какое бывает после уничтожения трёх тарелок оливье. Задорно трещало масло на сковородах, изящно возлежали штабелями блинчики, повара приветственно бурчали нечто среднее между «приятного аппетита» и «да шоб ты подавился». Общество гедонизировало. И тут случилось вторжение в моё личное пространство в виде юного дитяти. Дитя не то чтобы легло мне в талерку, но определённо к этому результату стремилось. Я с негодованием одарила юное созадние суровым выражением лица. Создание продолжало уверенно угнетать мою картошку. И взыграло было во мне феодальное чувство нерушимости границ, и начала я было кастовать фаербол средней разрушающей силы, да сбил мне концентрацию отец юного интервента:
— Сына, ты совсем уже в картошку девочке лёг, поимей если не приличие, то хотя бы совесть.
Хотела я уже разгневаться на «девочку» и метнуть пару молний с криком «да мне любые градусы без паспорта отпускают!»
Но дяденька продолжил:
— А? Что? Ааа, ты тоже картошечки хочешь. Ну вот сначала супчик съешь, а потом я посмотрю на твоё поведение.
«Ах. Не интервенция. Зависть, обыкновенная зависть», — расслабилась и залыбилась я. Зависть прощу без фаербола, так и быть.
И я, оставив дитя погрязать в жажде жареной картошки, царственно удалилась драться за табуретку и столик. Тем более что у меня как раз фаерболы остались.
А вы говорите, культура здорового питания. Культ нездорового жора, увы.
А что, новогодние застолья скоро. Тренироваться нужно, чего и вам желаю.

серьёзное

про дела по жизни.

ладно. будем делать так:

про матан

Про Одри Хёпбёрн я узнала от Икеи. Среди концентрированной шведской практичности висела она размером метр на метр. Красавица. Смутно в моём мозгу забрежили слова «завтрак у Тиффани». Хаха — подумала я , подёргала папу за рукав и сказала: «Хачу кено пра эту тётю!» Хаха — подумал папа и принёс кено. Хахаха! — радостно возвопила я и, обложившись попкорном, уселась смотреть. На экране неожиданно мелькали цветные люди. Я рассчитывала на чёрно-белых. Красавица неожиданно оказалась дурковатой, но такой очаровательной, что попкорн не лез в горло. Рыдая от умиления, я вышрывнула попкорн в окно, подёргала папу за рукав и сказала: «Хачу картинко с тётей!» Папа печально вздохнул и принёс Одри размером полмтера на нольтри метра. Одри была изящная и слегка удивлённая. Красавица, холст, чернила. Пустив слюну, я обняла тётю на радостях. Тётя сказала: «Бам-м-м!» Удивлённо я потыкала тётю палочкой. Тётя повторила. И добавила ещё: «Бем-м-м!»
«А-ха-ха, бубен!» — закричала я и принялась бить в Одри Хёпбёрн.
Так любовь к музыке победила любовь к красивым женщинам.

Я, может, и хуйня какая-нибудь с семнадцатью френдами, но право читать суровых смешных тысячников тоже имею.
Горда собой неимоверно.

— Минуточку внимания. Да, да, все заткнитесь. Значит, Александр, хотим поздравить тебя с днём рождения. Здоровья те, счатья, как обычно. Вот те подарок.
Под нестройные аплодисменты именник осторожно заглянул внутрь пакета. Зашуршала обёрточная бумага.
— Что там, что там?!
— А, вижу. Там косметика.
— Ага. Гы-гы. Косметика! «Маленькая фея».
Именник молча улыбался.

Сурово хмурили лбы умные люди, в сей поздний час играя в чэгэку. Тяжкими раздумьями были отягчены многомудрые души; а рядом четверо валяли дурака. То есть, поначалу мы притворялись умными, но когда при чтении первого вопроса Сава молит — «шёпотом!», а Антон с сияющими глазами переспрашивает — «жопа там?», дальше притворяться очень тяжело.

Текло время, тёк мозг. Мощный голос Забавского эхом отражался от стен, вколачивая в атмосферу очередной вопрос: «Плутарх приводил возможное начало этой цитаты: "Если бы существовала другая Земля..." Кому принадлежит эта цитата?» На волнах обсуждения плавно покачивается версия «...я бы перевернул Землю», правильный ответ «Архимед» прыгает и машет руками, пытаясь привлечь к себе внимание. Всё же мы отвечаем «Архимед», Архимед счастлив. Забавский, собрав подати с команд и убедившись, что Архимед повсюду, ехидно говорит: «Ага-ага-ага, а правильный ответ — Леонид Ильич Брежнев». Архимед устало улыбается и возвращается в Сиракузы.
А через несколько вопросом ближе к концу сего небольшого театра абсудра на прогулке Антон сказал мне ха-ха и что я лузер. Отчаянно тыкая карандашом в тетрадь, он скорбно вопрошал: «Надя, Надя, зачем ты поставила плюсики возле этих трёх вопросов? Надя, мы же их не взяли!» И злорадно добавил пять раз подряд: «Надя, ты лузер!» Я жалобно оправдывалась:
— Антон, мы их взяли! Мандельштама — взяли, букву «Л» — взяли. Архимеда — взяли!
— Надя, ты лузер! Не Архимед правильный ответ, а Брежнев! Брежнев, Надя!
Грустно и печально смотрит Сава на Антона и с суровым негодованием говорит:
— То есть, ты хочешь сказать, что Плутарх писал про Брежнева?
Антон покраснел и уронил себя на колени.
Из диафрагм синхронно поднималось что-то неведомое душащее с криком «бля, Брежнев!»
И грянул гром.

А тут ещё.

Обожемой! что за магические чары
меня атаковали, словно янычары —
изнеженных гаремных дев?
Откуда столько яркой радости, как будто лев
задрал бы предо мною джорждабуша?
Всё очень просто: я покушал.

Снова привет.